10:37 

О нравах средневековых студентов

Sex. Power. Murder. Amen.
Нехаева С. В. Картины нравов средневекового студенчества: развратники, насильники, прелюбодеи // Вопросы всеобщей истории и историографии. Сборник научных статей памяти проф. А. В. Эдакова / Отв. ред. К.Б. Умбрашко. – Новосибирск: Изд. НГПУ, 2006. – С. 139–170.

Nekhaeva S.V. The scenes of the medieval studentsʼs mores: fornicators, rapists, adulterers // Questions of a General History and Historiography. Collection of articles in prof. A.V Edakovʼs memory / Ed. by K.B. Umbrashko. ‒ Novosibirsk: NSPU 2006. ‒ P. 139‒170.



Средневековые христианские богословы не особенно жаловали студенчество. О слушателях университетов они писали мало и в основном в критических тонах[1]. В проповеднической и вероучительной литературе школяры подвергались беспрестанным нападкам: их обвиняли в распущенности, моральной нечистоплотности, склонности к пороку и насилию. «Они бегут в Париж, – говорил один из проповедников XIII столетия, – чтобы поучиться свободным искусствам, в Орлеан – классической литературе, в Салерно – медицине, в Толедо – магии, но нигде не учатся хорошим манерам и принципам морали. … Где бы ни появились школяры, всюду несут они раздоры своим драчливым нравом. По дорогам эти люди идут вооруженными, вторгаясь в дома горожан, насилуют женщин. Друг с другом они вечно ссорятся просто так или из-за женщин, убивают один другого кинжалами. Часто они устраивают на ножах столь бурные потасовки, что и вооруженные кавалеры отступили бы»[2].

Но можем ли мы доверять таким высказываниям? Не впадали ли проповедники в крайности, не допускали ли явных преувеличений? Ведь, одержимые желанием искоренять нечестие, они умели искать и находить порок повсюду. Действительно ли слушатели университетских школ столь мало считались с нормами христианской морали? Вопрос не праздный, если учесть, что в средневековых университетах долгое время не существовало иных стимулов к обучению, кроме бескорыстного стремления к знаниям, желания окунуться в живую интеллектуальную среду. Показательно, что при знакомстве с университетскими сочинениями обнаруживаются совершенно иные студенческие типы, вовсе непохожие на те, что бытовали в проповеднической литературе. Перед нами проходит череда прилежных учеников, добропорядочных христиан, беззаветных тружеников, готовых ради служения науке на любые жертвы. «Школяр это тот, − утверждает преподаватель права XIII столетия Мартино да Фано[3], − кто, исполненный добродетели, трудится, не покладая рук, … учеба для него не бремя, а награда и благо, сладостное усилие, …даже ночью он, подобно работникам других специальностей, ни на минуту не забывает о своем предназначении и стойко несет свои обязательства»[4]. С ним во всем солидарен его современник, парижский профессор Иоанн Гарланд. Своих учеников он называет не иначе как «новобранцами неподкупности, солдатами чести, капитанами мира, людьми благочестия»[5]. Но, доверяя таким высказываниям, не становимся ли мы снова жертвами самообмана? Быть может, перед нами простые риторические штампы, словесные экзерсисы, призванные демонстрировать изящество письменной речи? Какой из этих двух образов − добропорядочного труженика или распущенного повесы – наиболее отвечает исторической реальности, и насколько оправдано их противопоставление друг другу?

Ответить на эти вопросы не так-то легко. Учитывая состояние источников, можно с уверенностью сказать, что в ближайшее время история средневековых студенческих нравов вряд ли будет написана. Ведь материал для нее приходится собирать буквально по крупицам − из университетских анналов, школьных трактатов, богословских сочинений, сборников предписаний и наставлений школярам, проповедей, писем и т.п., причем ни один из этих источников нельзя назвать в полной мере репрезентативным[6].

О сомнениях в надежности свидетельств проповедников уже говорилось выше. Что касается средневековых педагогических трактатов, то, многие из этих сочинений вышли непосредственно из университетской среды, и их можно считать источниками вполне достоверными[7]. Однако средневековые педагоги мало писали о повседневной университетской жизни: теоретические вопросы воспитания и обучения интересовали их гораздо больше реальной жизненной практики эпохи. О нравах и обычаях школяров они заговаривали, как правило, лишь тогда, когда обращались к проблеме дисциплины. Дисциплину средневековые педагоги считали одним из важнейших условий успешной образовательной деятельности (между знанием и добродетелью усматривали непосредственную связь), о ней писали много и охотно[8]. Однако при этом авторы педагогических трактатов крайне редко выходили за рамки общих рассуждений: они размышляли не столько о поведении своих учеников, сколько о греховности человеческой природы вообще. Даже практики от образования часто ограничивались в своих трудах простой констатацией факта испорченности школяров и перечислением различных присущих им пороков. Набор их был, как правило, стандартен и целиком укладывался в традиционную систему семи смертных грехов[9]. Так болонский преподаватель грамматики и риторики Буонкомпаньо да Синья (20-ые гг. XIII столетия) утверждал, что, согласно общему мнению, студенты наиболее подвержены таким порокам как пьянство, обжорство, игра в азартные игры, мотовство, алчность, непостоянство, обман, распутство и «содомитское горение»[10]. Попробуем остановиться для начала лишь на одном из них − пороке похоти. Поговорим о развратниках, насильниках и прелюбодеях.

В этом нам помогут учебно-дидактические, эпистолярные и документальные материалы. Среди первой группы источников наибольший интерес представляют студенческие словари. Они составлялись в помощь школярам, изучающим латинский язык. Ценность таких источников в том, что они содержат множество диалогов, отражающих самые разные стороны жизни студенчества[11]. Разнообразные по тематике, эти диалоги представляют собой живой срез университетской действительности. Их изучение открывает широкие возможности реконструкции принятых в студенческой среде моделей поведения (в том числе, и в сфере межполовых взаимоотношений)[12].

Большой информативностью обладают источники эпистолярные. Однако подлинные письма школяров и преподавателей – сравнительная редкость. В средневековую эпоху мало кто создавал самостоятельные эпистолярные опусы, даже образованные люди предпочитали пользоваться уже готовыми образцами. Такие образцы можно в изобилии обнаружить в составе учебников по риторике (последние часто содержали практическую часть)[13]. Порой собранные здесь экземпляры писем вырастали до размеров настоящей коллекции. Даже если учесть, что многие письмовники составлялись в сугубо образовательных целях (обучить приемам письма и искусству красноречия), они интересны для нас типичностью воссоздаваемых здесь жизненных ситуаций.

Существенную помощь в изучении студенческих нравов могут оказать также источники документальные. Среди них следует выделить статуты (факультетские, коллегиальные, городские и проч.), университетские административные книги (они содержали распоряжения администрации), анналы наций, постановления ректорских судов, акты городских и епископальных судебных курий. Однако возможности использования документальных источников также ограничены. Некоторые их них не сохранилась вовсе, другие дошли до нас лишь в отрывках. Значительная часть документальных источников до сих пор не введена в научный оборот, и работа с ними сопряжена со многими трудностями (так актовые материалы, в которых фигурируют имена студентов, зачастую приходится выбирать из огромного числа судебных и нотариальных протоколов − задача, порой посильная только целым институтам)[14].

Все же на основе имеющихся в нашем распоряжении данных (главным образом, итальянского происхождения)[15] можно составить о нравах и обычаях школяров некоторые общие представления. В том числе это относится и к такой малоизученной сфере студенческой жизни как сфера межполовых взаимоотношений.

Известно, что в средневековую эпоху молодые люди, как клирики, так и миряне, допускались в университеты лишь при условии безбрачия. Соответствующие предписания можно обнаружить и в папских рескриптах, и в уставах студенческих коллегий. В университетских статутах о необходимости соблюдении целибата говорится не всегда[16], но независимо от того, прописывалась ли данная норма в уставах, обычай предписывал её неукоснительное соблюдение, и большинство школяров предпочитало оставаться холостяками. Когда в одном из письмовников XIII столетия родители просят сына-студента вернуться домой в Сиену для того, чтобы жениться на знатной даме, тот отвечает, что «глупо оставлять университет из-за женщины, ибо жениться можно всегда, а знания, один раз потерянные, не восстанавливаются»[17].

Поскольку знание долгое время оставалось достоянием исключительно клира (не случайно, в средневековых текстах слова «клирик» и «ученый» часто употребляются как синонимы), в университетской среде широко бытовало представление о несовместимости брачного статуса с занятиями наукой. В одном послании из письмовника Буонкомпаньо жена уговаривает мужа-студента отказаться от посещения университета и вернуться к ней, ибо она «молода – и женщина». Если школяр не сделает этого, то она будет считать, что её супруг «изучает нечто весьма далекое от Кодекса», и придется тогда и ей «обратиться к чему-нибудь, навроде Дигест»[18]. Письмо это написано явно в сатирическом тоне. В другом подобном послании автор убеждает своего женатого друга-студента как можно скорее вернуться домой; он бурно веселится, объясняя горемыке, что его жена «слишком стройна и красива, чтобы возжигаться только от огня святого Духа»[19].

Хотя первые достоверные случаи женитьбы школяров известны уже с конца XIV в., вступление студента в брак еще долго рассматривалось как деяние аморальное, позорящее звание ученого человека. Общественное мнение было на этот счет довольно категоричным. Так в венских матрикулах XV столетия против имени одного артиста сохранилась довольно красноречивая по своему смыслу пометка: «впав в безумие, женился». Студент Гейдельбергского университета, заключивший брак в 1398 г., решился сделать свой поступок достоянием гласности только после получения ученой степени.

В XV в. запреты на вступление в брак студентов постепенно стали изживаться. Раньше всего официальное разрешение жениться получили медики (в Парижском университете с 1452 г.), позже этого добились юристы и артисты[20]. В итальянских университетах в конце XV вступление студентов в брак уже не было редкостью. Здесь некоторые школяры, особенно из числа знатных и богатых, не только не скрывали факта своей женитьбы, но сами оповещали об этом университетскую администрацию. Так из письма одного слушателя флорентийского университета мы узнаем, что его сокурсник устроил по случаю своей будущей свадьбы пышный банкет, на который были приглашены многие доктора, студенты и именитые граждане города[21].

Все же в массовом масштабе обычай безбрачия школяров сохранялся в университетской среде на протяжении всего средневековья. Особенно долго запрещалось вступление в брак ректорам (в средневековых университетах эту должность часто исполняли студенты)[22] и членам студенческих коллегий[23].

Однако трудно поверить, что даже придерживаясь обета безбрачия, школяры действительно сторонились женщин. Как строились их взаимоотношения? Было ли для студентов сексуальное воздержание нормой или, напротив, отклонением от общепринятых стандартов поведения? Насколько широко бытовали в студенческой среде адюльтер, внебрачное сожительство, сексуальное насилие и другие маргинальные формы брачно-сексуальных отношений? Как часто студенты прибегали к услугам проституток? В настоящей работе предполагается рассмотреть студенческие нравы в сфере отношений между полами, а также вопросы их общественной регламентации. Причем, хотя понятие «нравы» включает в себя не только принятые в данном обществе образцы поведения, но и санкционирующие и обуславливающие их моральные установки, принципы, ценности, потребности и интересы, акцент будет сделан на исследовании именно поведенческих модусов. Речь пойдет не о стереотипах мышления, а о реальной жизненной практике эпохи.

Практика эта, как показывает изучение источников, существенно отличалась от моральных норм и предписаний. В повседневной жизни слушатели университетских школ не только не сторонились женщин, но, напротив, проявляли к ним живейший интерес. Отказываясь от брачных уз, они вовсе не связывали себя строгими нравственными предписаниями. Не случайно, в одном из писем родители упрекают своего сына-студента, обучающегося в разных университетах уже более 28 лет, в том, что его удерживает вдали от родных мест вовсе не любовь к наукам, а тяга к удовольствиям. Школяра призывают вернуться домой, «пусть даже и без ученой степени!»: ведь он «уже приблизился к такому возрасту, когда тот, в чьей крови Венера возжигает огонь, становится смешон»[24].

В студенческой среде широко бытовали флирт, ухаживание, любовные интрижки (не случайно, подобными сюжетами так богата средневековая и ренессансная новеллистика![25]). Знакомства с женщинами чаще всего происходили в общественных местах – в церквях во время служб, на проповедях и праздничных богослужениях. Стремясь добиться благосклонности противоположного пола, школяры пускали в ход весь арсенал любовных средств: томные взгляды, вздохи, воздушные поцелуи, галантные комплименты, двусмысленные намеки, фривольные разговоры и грубые шутки. «Знавал я одного молодого человека, дерзкого и тщеславного, − пишет болонский преподаватель права Одофред (XIII в.), − который по целому дню не открывал книг, а шлялся без дела, глазея на женщин. Проповеди он посещал не для того, чтобы (лучше) изучить теологию, а лишь затем, чтобы повидаться с какой-нибудь дамой. А потом ночью … учился без света»[26]. Из рассказа студента Роллона (персонаж из немецкого словаря-учебника конца XV в.) мы узнаем о том, что во время обучения в Гейдельбергском университете он не пропускал в городском соборе ни одной службы, и вовсе не из особой религиозности. Просто в соборе Роллон виделся с избранницей своего сердца – некой дамой, к которой испытывал возвышенные чувства[27].

По свидетельствам городских хронистов, студенты часто устраивали после служб веселые развлечения. Чтобы привлечь к себе внимание девушек и замужних дам, они играли на музыкальных инструментах, пели и плясали прямо в церковных дворах. Об этом рассказывает в частности в своей хронике болонский горожанин Джованни Вирджилио. С возмущением он пишет о том, что в университетских кварталах Болоньи «Амур − самый почитаемый из всех святых»[28].

Любовные интрижки школяров нередко приводили к ссорам и дракам. Столкновения из-за женщин (и даже убийства на почве ревности!) происходили как между самими университетскими слушателями, так и между студентами и горожанами. Вот лишь один яркий пример. В 1293 г. студент-парижанин, вооружившись ножом, напал в болонской таверне на пекаря. Свой поступок он объяснил тем, что пекарь строил куры некой Чечилии (между прочим, замужней даме!), которую школяр, по его словам, «любил больше жизни»[29].

Отношения студентов с женщинами отнюдь не отличались чистотой и целомудрием. Платонические воздыхания были им, по большей части, чужды. Нравы подавляющей массы школяров едва ли возвышались над грубой чувственностью, а порой граничили с откровенным бесстыдством. Доминирующим типом любовных отношений в студенческой среде были не возвышенные романтические чувства, а земная телесная любовь. В документах эпохи сохранилось немало свидетельств вступления студентов в греховные сношения с горожанками – матерями семейств, служанками, прачками, монашками и т. п. Адюльтер был в университетских кварталах явлением обыденным. Так в 1267 г. жену одного болонского миниатюриста обвинили в любовной связи со студентом Пьеро и по приговору епископского суда изгнали из города. Интересно, что сам студент при этом не пострадал: за него заступилась университетская администрация[30]. Хотя факты прелюбодеяния далеко не всегда становились достоянием гласности (опасаясь насмешек, мужья не торопились выносить сор из избы), судебные палаты университетских городов были буквально завалены подобными делами[31]. Часто обманутые мужья не прибегали к помощи правосудия, а сами мстили за нанесенные им оскорбления. Так в 1294 г. один немецкий студент поплатился за сожительство с женой хозяина болонской гостиницы собственной жизнью[32].

Некоторые школяры обзаводились постоянными любовницами и проживали с ними по многу лет. Любопытный случай произошел, например, в 1320 г. в Болонье со слушателем местного университета неким Гультьером Эпифаксом. Этот студент, англичанин по национальности, совершил преднамеренное убийство и, чтобы избежать ответственности за содеянное, попытался симулировать сумасшествие. Из анналов городской судебной курии мы узнаем, что, стараясь убедить всех в своей неадекватности, он бегал по улицам Болоньи, вооружившись двумя мечами и щитом, и предлагал всем прохожим в дар свою подругу[33]. В ходе судебного разбирательства выяснилось, что Гультьер действительно проживал с некой Изоттой, уроженкой Британии, которой незадолго до приведения в исполнение плана убийства завещал все свои накопления (между прочим, довольно солидную сумму в 300 лир), как предположили судьи, для того, чтобы их не конфисковали городские власти[34]. Однако прямые указания на сожительство школяров с конкубинами (в отличие от случаев адюльтера) встречаются в источниках довольно редко. Возможно, университетские слушатели действительно не так часто вступали в длительные половые союзы, предпочитая им случайные связи. Ведь большинство школяров проживало в домах преподавателей и общежитиях, да и состояние студенческих кошельков было по большей части настолько скудным, что не располагало заводить содержанок.

Однако недостаток средств вовсе не мешал многим слушателям университетов активно пользоваться услугами проституток. Хотя городские статуты запрещали последним селиться близ университетских кварталов[35], контакты студентов с женщинами легкого поведения были довольно интенсивными. Нередко именно пребывание в городе университетских общин создавало условия для расцвета проституции.

До появления публичных домов (а их стали открывать начиная с XIV столетия) главными рассадниками проституции в городах служили таверны. «Нам сообщили, −пишут огорченные родители сыну-студенту, − о твоем обязательстве взяться одновременно и за Кодекс и за Дигесты, но не за те, что от Юстиниана, а те, что от продажных женщин, не от императоров, а от шлюх. И что по утрам ты встаешь ... не для того, чтобы посещать занятия, а чтобы ходить по тавернам, где пробуешь изысканные вина и потом, после обильных возлияний, поглощаешь приготовленные хозяином вкусные обеды и погрязаешь в разврате. И так день за днем, ночь за ночью ты растрачиваешь время попусту, что сильно нас печалит, ибо (тем самым) ... ты уже утратил всякое уважение родственников»[36]. «С печалью узнал я, − сообщает в своем послании отец другого школяра,− сначала на основе слухов, но потом они из разных источников подтвердились, что ты, оставив ученые занятия, от которых мы ожидали чести и славы, проводишь дни и ночи непотребно в кабаке с дурными женщинами»[37].

Проституция процветала также в банях. Сюда ходили для того, чтобы принять горячие и холодные ванны, побриться, постричься, сделать кровопускание, но одновременно бани служили местом встреч с проститутками и развратниками всех мастей[38]. Не случайно в университетском учебнике XV в. «Предписания и наставления школярам» (он был особенно популярным в немецких университетах) посещение бани дозволялось студентам лишь два раза в год, да и то с разрешения преподавателя[39]. Из одного болонского документа, датируемого 1340 г., мы узнаем о том, что слушатель медицинского факультета Никола Монтальчино, соблазняя некого Франческо, сына художника Альберто да Баньо, пытался завлечь свою жертву именно в баню: «Нежно касаясь тела мальчика руками, действуя ласками и лестью, уговаривал его пойти в баню, суля всяческие чудеса». Конец этим гнусным домогательствам положили крики сметливого Франческо[40].

Нередко проститутки оказывали студентам услуги прямо на дому. В некоторых городских статутах прямо говорится о «продажных женщинах, посещающих жилища школяров» (иски об их оскорблении разрешалось возбуждать лишь в случае пролития крови)[41]. В университетских кварталах процветало сводничество. Когда в 1298 г. болонская горожанка донна Диана, дочь Буонакорсо обвинила слушателя правоведческого факультета Николо в разбойном нападении на неё и нанесении ей ножевого ранения, последний заявил, что донна Диана не кто иная как сводня, и сын ее Бертуччо − тоже всем известный сутенер: «Они держат в своем доме дурных женщин, которые отдаются всем, кто пожелает, за деньги, а именно за один болонский гросс»[42]. Как показал студент, мать и сын «направляют проституток в дома школяров и половину из этих денег забирают себе за сводничество»[43].

Рынок сексуальных услуг в университетских городах был настолько широк, что найти женщину легкого поведения (причем за довольно умеренную плату) ни для кого не составляло труда. Документы буквально пестрят упоминаниями о сутенерах, поставляющих проституток школярам, о проститутках обворовывающих студентов, о студентах, оскорбляющих и избивающих проституток. Вот лишь несколько ярких примеров. В 1328 г. трое слушателей Болонского университета, живущих в школе-пансионе профессора Джильфреда, выбросили из окна некую Софию, дочь донны Мины, оказавшуюся на поверку женщиной легкого поведения[44]. В 1337 г. студент права в Болонье родом из Форли обвинил проститутку по имени Маргарита в том, что она похитила из его комнаты деньги и вещи. Среди украденного значились широкий плащ из светлой ткани на кроличьем меху (его оценили в 12 лир − сумму, эквивалентную 240 солидам или гроссам), шелковая накидка (50 солидов), ботинки (20 солидов), большая простыня (40 солидов), корзина с пшеницей (30 солидов), канделябр для свеч (10 солидов) и другие менее ценные предметы[45].

Иногда студенты селились прямо в домах сводников, сутенеров, содержателей притонов и борделей. Одни попадали туда по неосмотрительности, другие вынужденно − из-за недостатка средств или отсутствия подходящего жилья. Ведь в университетских городах зачастую не хватало удобных для проживания и доступных по цене помещений. К тому же многие студенты вносили арендную плату неаккуратно, и домовладельцы старались избавиться от невыгодных жильцов[46]. Все это заставляло школяров принимать гостеприимство весьма сомнительных хозяев[47]. В 1286 г. в Болонье расследовалось дело некого Бартоломео ди Энрико Арпинелли, владельца пансиона, превратившего свой дом в настоящий вертеп. Студенты жили здесь вместе с проститутками и что ни день досаждали соседям шумом и криками. Представ перед судом, Бартоло категорически отверг выдвигаемое против него обвинение в сводничестве. Домовладелец заявил, что действительно на протяжении нескольких лет сдает трем студентам-правоведам комнаты с пансионом, но что касается всего остального (обвинений в попустительстве разврату), то это злостная клевета. Он зарабатывает на жизнь не сводничеством, а продажей вина в розницу. Семья его честная и живет в Болонье уже двести лет. Женщины же, которых видят доме, никакие не проститутки, а просто служанки. Однако, несмотря на запирательство, Бартоло был полностью изобличен показаниями многочисленных свидетелей[48].

Случалось, студенты сами создавали притоны. Некоторые наиболее предприимчивые, пользуясь правом беспошлинной продажи вина[49], открывали питейные заведения − небольшие закусочные, рюмочные и распивочные, легко превращавшиеся в очаги порока и разврата. Так слушатель флорентийского университета Джулиано Сабино организовал совместно со своим преподавателем пивную, в которой не только торговали вином в разлив, но и предоставляли всем желающим доступных по цене женщин[50]. Этим же промышлял болонский студент Бернардо Модесто, арендовавший в подвальном помещении небольшой винный погребок. Предприятие давало хороший доход, но лишь до тех пор, пока Модесто не пал жертвой доноса. В ходе другого судебного разбирательства, предпринятого в Болонье в 1339 г., выяснилось, что школяр Антонио Джилли осуществлял незаконную продажу вина в разлив и бутылками на вынос. К ответственности его привлекли, однако, не за торговлю, а за убийство в его доме в ссоре из-за женщины знатного болонского горожанина.[51]. В распоряжениях миланского герцога референдарию Павии от 1428 г. говорилось, что ректора местного университета с целью получения наживы создают в своих домах питейные заведения, в которых осуществляется незаконная (сверх установленных квот) продажа вина. Здесь же «ведутся азартные игры и промышляют своим дурным ремеслом падшие женщины». Герцог требует от павийских властей немедленно навести порядок[52].

Школяры вообще не отличались законопослушностью. Студенческая среда служила рассадником многочисленных преступлений. Угрозу правопорядку, создавало уже само присутствие в городе большого числа молодых людей, лишенных родительской опеки и испытывающих трудности в жизнеобеспечении. Многие из них были вооружены[53]. Развитию в студенческой среде преступности способствовало также то обстоятельство, что к университетским общинам часто приписывались лица, близкие по своему положению к маргинальным слоям – спившиеся мастера, безместные слуги, опустившиеся клирики и даже просто бродяги. Такие не стремились получить образование, а лишь пытались воспользоваться привилегиями студенческого статуса. Они часто промышляли воровством, грабежами и разбоем, становились зачинщиками всевозможных ссор и драк. Множество преступлений совершалось также и на сексуальной почве. Студенты, в массе своей молодые неженатые мужчины, чаще других проявляли в отношении к женщинам агрессию. Ведь, связанные обетом безбрачия, они не могли удовлетворять свои сексуальные потребности «законным» путем, что нередко толкало их на путь преступления. Похищения женщин, насильственное принуждение к сожительству, дефлорации, изнасилования составляли неотъемлемую сторону жизни университетских кварталов.

Об этом прямо говорят материалы городской судебной курии Болоньи. За период с 1280 по 1350 г. здесь сохранилось более 600 протоколов, в которых фигурируют имена студентов Хотя дела о нарушении нравственности составляли лишь 3% судебных случаев[54], в действительности их было намного больше. Ведь большинство подобных преступлений расследовалось не в городском, а в епископском или ректорском судах, материалы которых не сохранились.

Помимо случаев адюльтера, о которых уже упоминалось выше, предметом судебного разбирательства часто служили дела о насильственном увозе. Так в 1287 г. некая донна Бьянка обвинила слушателя Болонского университета, римлянина по происхождению в том, что он с помощью слуг ворвался в её дом и похитил дочь Туру, девочку 12 лет. На момент возбуждения уголовного дела местопребывание похищенной оставалось неизвестным[55]. В другом случае слушатель правоведческого факультета Джиованни ди Валенца украл у своего преподавателя племянницу. (1321 г.). Когда разгневанный отец явился в дом обидчика с тем, чтобы защитить свою ни в чем неповинную дочь (кстати, не подававшую к похищению никакого повода), то студент набросился на него с кулаками. Несмотря на протесты несчастного отца, он продолжал насильно удерживать молодую девушку вплоть до того времени, пока в дело не вмешались городские власти[56].

В подобных историях не было ничего романтического. Случаи, зафиксированные в судебных протоколах, ничем не напоминают рассказы о злоключениях влюбленных. В отличие от похищений, составлявших фабулу литературного повествования, они совершались не пылкими воздыхателями, а расчетливыми и грубыми насильниками. Умыкания осуществлялись в основном по одному и тому же сценарию. Под покровом ночи похитители врывались в дома горожан и уводили оттуда испуганных беззащитных женщин, чтобы затем силой и угрозами принудить их к сожительству. Когда в 1291 г. трое студентов родом из Бергамо украли у одного болонца, жителя прихода св. Андрея жену по имени Биче, то они быстро переправили её в дом своего сообщника, некого Джованни Саббатини. Как установило следствие, сделано это было для того, чтобы «беспрепятственно и без всяких помех познавать женщину телесно»[57]. Другую такую попытку удалось предотвратить. В том же 1291 г. четверо студентов, один из них клирик, ворвались в дом некой Кастеланы ди Мартино. Схватив девушку, похитители попытались ускользнуть вместе со своей добычей, но на крики Кастеланы сбежались родственники, которые и отбили несчастную[58].

Жертвами нападений часто становились одинокие женщины − жены, разъехавшиеся со своими мужьями, девушки, оставшиеся без попечения родных, вдовы и их малолетние дети. Иногда на улочках, прилежащих к университетским кварталам, разворачивались настоящие драмы. В 1302 г. двое болонских студентов, одни калабриец, другой брешианец, совершили нападение на дом некой Агнессы, вдовы, проживающей в приходе св. Мамоло. При поддержке нескольких вооруженных людей они вышибли двери и выволокли на улицу хозяйку и её малолетнюю дочь Франческу. Однако здесь случилось непредвиденное. Мать неожиданно вырвалась из рук похитителей и бросилась в канаву с водой на обочине (на улице царила непролазная грязь). Привлеченные её истошными воплями, из окон соседних домов стали выглядывать горожане. Воспользовавшись временным замешательством преступников, дочь хозяйки Франческа освободилась от веревочных пут и бросилась бежать. Похитители стали её преследовать, но вскоре были вынуждены отступить: на крики женщин сбежался народ, и им пришлось спешно уносить ноги[59].

Столь же неудачно закончилась и другая не менее дерзкая попытка похищения, причем дело происходило не ночью, а ранним утром. Некая Тура, дочь донны Марии, немая девушка, подверглась нападению прямо в церкви, куда она еще до начала утренней мессы пришла помолиться. Её с помощью своего слуги пытался захватить какой-то школяр, спрятавшийся на хорах капеллы св. Петра (1332 г.). Свидетелем происшествия, однако, оказался причетник, который неожиданно поднял тревогу, после чего злоумышленникам пришлось ретироваться[60].

Для студенческой среды, видимо, был характерен очень высокий уровень концентрации сексуального насилия. Дома, улицы университетских кварталов уже таили в себе скрытую угрозу. Так в сентябре 1298 г. болонская горожанка Доменика дель Альбертуччо подверглась нападению преступников прямо на улице св. Прокла, близ школы гражданского права. Среди бела дня школяры затащили её к себе в дом, где, как сообщается в протоколах судебного следствия, девушку «повалили на пол и против всякого её желания лишили девственности»[61].

За три месяца до этого в болонской городской курии разбиралось другое аналогичное дело, где жертвой насилия стала некая Имельда ди Якопо. Она обвинила в совершении этого преступления флорентийца Симона – «студента Болонского университета и к тому же духовную особу». Однако школяр сумел опровергнуть выдвинутое против него обвинение. В свое оправдание он заявил, что Имельда − обыкновенная проститутка: «за вознаграждение в 5 − 6 сольдо и дармовой обед она ходит по домам школяров и отдается без разбора всем, кто готов заплатить». В доказательство справедливости своих слов Симон представил свидетельские показания сразу пятерых человек − троих студентов, булочника и прачки[62].

Объектами сексуальной агрессии нередко становились не только женщины, но и мальчики. Вопиющий случай произошел в Болонье в 1303 г. В доме, где проживали два студента, было совершено насилие над племянником некого Бранко Сандзаджионе. Последний работал в университете писцом и отправил своего племянника к школярам с поручением взять для копирования несколько пеций. Назад мальчик вернулся в слезах и поведал изумленному дяде, что «не успел он переступить порог дома, как его схватили, повалили на кровать и, невзирая на сопротивление, надругались содомитским способом». Возмущенный писец сразу же кинулся к обидчикам. Те признали тяжесть содеянного, но предложили не начинать судебного преследования, а договориться миром[63].

Потерпевшие, особенно не принадлежавшие к привилегированным слоям и не имевшие высоких покровителей, нередко отвечали на подобные предложения согласием. Ведь добиться вынесения обвинительного приговора по делам, связанным с преступлениями против морали, особенно, если таковые совершались студентами, было крайне сложно. Студенческие и преподавательские общины пользовались значительными судебными иммунитетами[64]. Университетская система судопроизводства была довольно запутанной и функционировала неэффективно. Многие вопросы университетской юрисдикции оставались неурегулированными. Единый порядок рассмотрения дел в судах отсутствовал[65]. Университетское правосудие не имело под собой прочной законодательной базы. По вопросам подсудности школяров, законности тех или иных судебных решений часто возникали споры[66]. Университетские общины нередко пытались оспорить приговоры, вынесенные муниципальными и епископальными судами. При этом они обращались за поддержкой в императорскую, королевскую или папскую судебную курию. Например, когда в марте 1321 г. болонская коммуна распорядилась обезглавить испанского студента Джиованни ди Валенца (он, как уже говорилось выше, похитил племянницу знаменитого каноника Джованни д'Андреа), школяры нашли это наказание неоправданно тяжелым. Они направили жалобу императору и в знак протеста покинули город. Властям пришлось приложить немалые усилия к тому, чтобы вернуть университет, переехавший сначала в Имолу, а затем в Сиену[67].

Нередкими были случаи, когда университетская администрация вставала на защиту студентов, и их преступления оставались безнаказанными[68]. Когда в 1499 г. за изнасилование горожанки был привлечен к ответственности ректор Пизанского университета – студент факультета права Пьеро Бранди, представители университета всячески затягивали судебный процесс, собирая о потерпевшей порочащие сведения. Моральный облик девушки, однако, оказался безупречным, и капитан Пизы потребовал подвергнуть виновников преступления (вместе с ректором перед городским судом предстали и другие его участники, также слушатели высшей школы) длительному тюремному заключению. Тем не менее, все обвиняемые отделались небольшими денежными штрафами[69]. Сам Пьеро Бранди даже не лишился своей должности, хотя в университетских статутах категорически запрещалось доверять исполнение ректорских обязанностей тому, «кто пользуется дурной славой или запятнал себя какими-либо бесчестными проступками»[70].

Итак, действительность была такова, что за преступления сексуального характера студенты редко наказывались по всей строгости закона. И дело здесь не только в заступничестве или нерешительности властей, несовершенстве юстиции или неэффективности университетского правосудия. Просто само общество проявляло известную терпимость к сексуальной агрессии тех, кто лишен был возможности удовлетворять свои половые инстинкты «законным» путем. Задавая определенную парадигму сексуальности, оно в то же время не могло быть последовательно репрессивным по отношению ко всем, чье поведение не соответствовало христианским понятиям о добродетели (уже хотя бы потому, что тотальная контрсексуальная репрессивность самоубийственна для общества)[71]. И прежде всего, это относится к тем, кто в силу своего статусного положения был обречен на безбрачие – к клирикам, подмастерьям, школярам, преподавателям и другим представителям многочисленного на средневековом Западе слоя «вечных» холостяков.

Внебрачное состояние продолжалось у школяров длительное время после наступления половой зрелости, а иногда и на протяжении всей их жизни. Только в маргинальных формах брачно-сексуальных отношений (конкубинат, насилие над женщинами, посещение проституток) они могли найти хоть какой-то «выход» своей сексуальной энергии. Не удивительно, что в массовом сознании существовало представление (или даже убеждение) в допустимости для школяров (как и для других категорий холостяков) широкой сексуальной свободы. Поскольку безбрачие никогда не рассматривалось как состояние, предполагающее обязательный отказ от сексуальных удовольствий (по крайней мере, у мужчин), в половой невоздержанности студентов не видели ничего особо предосудительного, слишком уж оскорбляющего общественную нравственность. Считалось вполне естественным, что молодые люди так или иначе будут стремиться найти себе партнершу для плотских утех. На посещение школярами проституток смотрели сквозь пальцы, как на вполне обычное, а не постыдное или хотя бы требующее сокрытия дело. Внебрачные связи студентов также никого особо не шокировали. Даже к насилиям над женщинами проявляли известную терпимость. Для многих школяров участие в изнасилованиях, в том числе групповых, было чем-то вроде пропуска в молодежную среду. В таких случаях преступники имели гораздо больше оснований опасаться мести родственников потерпевшей, чем официального правосудия (строго наказывалось только насилие над малолетними детьми и почтенными матронами).

Конечно, горожане всегда стремились оградить себя от буйства студентов. Городские установления запрещали школярам носить оружие, собираться большими толпами на улицах, устраивать по ночам шумные сборища, прятать свои лица под масками, выламывать камни из мостовой, играть в кости и карты[72]. По статутам Болоньи университетских слушателей полагалось наказывать (посредством наложения штрафа) даже за исполнение любовных серенад под окнами горожанок[73]. Однако сами университетские сообщества сквозь пальцы смотрели на амурно-сексуальные «подвиги» школяров. Интересно, что в уставах университетов, тщательно регламентировавших все стороны жизни студентов (вплоть до того, какую одежду следует носить, как отмечать праздники, как хоронить умерших и т. п.[74]), почти нет предписаний, которые бы ограничивали свободу учащихся за пределами университетских школ (кроме запретов на ношение оружия и участие в азартных играх[75]). Покушения школяров на общественную нравственность, их проступки против морали (если, конечно, они не были сопряжены с насилиями, драками и убийствами) воспринимались университетским сообществом лишь как мелкие шалости.

Попытки ввести студенческую вольницу в определенную колею предпринимались только в коллегиях[76]. В некоторых из них действовали довольно строгие уставы, предусматривающие суровые наказания для нарушителей. Обитателям коллегий запрещалось ночевать в других местах, входить в коллегию и выходить из неё в ночное время, (на ночь входная дверь запиралась, ключи от неё хранились у ректора), приводить с собой подозрительных женщин, носить оружие, посещать таверны и публичные дома, предаваться винным возлияниям, играть в азартные игры, шуметь, скандалить, драться, развратничать и сквернословить. Так, например, в Испанской коллегии в Болонье, студента, не пришедшего ночевать в свою комнату, полагалось в первый раз – садить на хлеб и воду, во второй – изгонять. Если кто-то пытался ночью выбраться из окна общежития, то должен был заплатить штраф в размере нескольких лир. Тот, кто приводил на ночь женщину, наказывался изгнанием[77].

В Григорианской коллегии Болоньи существовали такие виды наказаний как перевод студента на хлеб и воду, штраф, заточение в кандалы, выселение – временное или навсегда (статуты 1372 г.). Того, кто оставался в чужой комнате после заката солнца (без специального на то разрешения ректора), а также пребывал в ночное время вне стен общежития лишали права проживания (право столоваться при этом сохранялось). Если кто-то пытался проникнуть в коллегию через окно, то его исключали, в первый раз – на месяц, при повторном нарушении – на полгода, в третий раз – навсегда. С первого же раза изгоняли за богохульство, оскорбление ректора (даже словесное), за ношение в стенах коллегии оружия, членовредительство, нанесение ножевых ран, за кражу вещей, принадлежащих коллегии, на сумму свыше 30 солидов и личных вещей школяров на сумму свыше трех болонских лир, а также за распутство и сексуальное насилие – дефлорацию, адюльтер, содержание постоянных любовниц (пусть даже и не в стенах коллегии!). За посещение проституток налагался штраф. Аналогичное наказание применялось к тому, кто приводил в коллегию женщину (пусть даже и не подозрительную!)[78]. Подобные запреты действовали также и в отношении мальчиков, причем в статутах некоторых коллегий это оговаривалось особо[79].

Однако по-настоящему контролировать поведение студентов можно было только в тех коллегиях, которые функционировали на основе принципов благотворительности[80]. В таких общежитиях школяры получали кров и пищу бесплатно, и опасение лишиться этой привилегии (полностью или частично) заставляло их внимательнее прислушиваться к доводам администрации[81]. Там же, где студенты сами оплачивали свой пансион, поддерживать порядок было сложнее (администрация не располагала действенными средствами принуждения), и дисциплина здесь заметно хромала[82]. Наказания за проступки не были в таких учреждениях особо суровыми. Пьянство и распутство серьезными нарушениями не считались. Хотя в самих общежитиях пить строго запрещалось, студенты могли проводить вечера в тавернах и гулять по улицам до позднего часа. Если школяр приводил в коллегию подозрительную женщину, то его полагалось изгонять лишь с третьего раза[83].

Повсеместное ужесточение дисциплины в коллегиях началось только с XVI столетия. В это время даже в общежитиях для слушателей высших факультетов, действовавших на благотворительных началах, где традиционно администрация составлялась из самих школяров, должности патеров стали передавать профессорам. Последние получили право назначать на стипендии и изгонять неповинующихся (раньше это право принадлежало только основателям коллегии или лицам их замещающим)[84]. Во многих педагогиях, прежде всего во Франции, Англии, Германии, Фландрии, стали применять телесные наказания[85]. В некоторых коллегиях появились собственные тюрьмы, где содержали провинившихся школяров. Так в лейпцигской Collegium minus студент за различные серьезные правонарушения мог быть наказан тюремным заключением сроком до 6 месяцев.[86]. Особенно строгие дисциплинарные взыскания применялись в XVI столетии в коллегиях для артистов, где основной костяк составляла молодежь в возрасте от 14 до 18 лет[87]. Но самые суровые порядки поддерживались в иезуитских колледжах. Их уставы порой напоминают монастырские.[88]. Так в коллегии Борромео (Павийский университет) школярам запрещалось заходить в комнаты товарищей (даже в дневное время), держать у себя светские книги и рисунки, петь и играть на музыкальных инструментах (кроме органа), пропускать ежедневные молитвы и многое другое (статуты 1566 г.). Их наказывали не только за греховные поступки, но и за греховные мысли. Что же касается любовных утех, то для членов коллегии считались недопустимыми не только плотские связи, но и любое общение с женщинами[89].

Однако на протяжении почти всего средневековья порядки в коллегиях не отличались особой строгостью. Дисциплина здесь была довольно расхлябанной. Школяры, как проживающие в коллегиях, так и селившиеся в других местах[90], пользовались значительной сексуальной свободой. Проповедники, постоянно клеймившие студентов за распущенность, видимо, были не так уж далеки от истины: добродетель отнюдь не являлась отличительным свойством их натуры. Целенаправленное подавление секса и сексуальности не было свойственно студенческой среде. Отказ от брачных уз вовсе не мешал школярам жить полноценной сексуальной жизнью и приобретать богатый любовный опыт. Слушатели университетских школ были бойкими клиентами проституток, вступали в случайные связи, заводили себе постоянных любовниц и подруг. При этом такое поведение ни у кого (кроме разве что самых строгих моралистов) не вызывало особых нареканий. Царящая в студенческой среде свобода нравов воспринималась как нечто вполне естественное. Осуждался не разврат как таковой, а лишь сопряженные с ним насильственные действия − побои, оскорбления, надругательства и т. п[91].

Благопристойность вовсе не считалась для школяров чем-то обязательным. Распущенность не наносила особого урона студенческой чести. Клиенты проституток, развратники и прелюбодеи продолжали слыть за добродетельных юношей. Будучи бесшабашным повесой, весельчаком и распутником, школяр вполне мог оставаться в глазах своих товарищей и профессоров-наставников человеком достойным и добропорядочным. Поэтому разнохарактерные студенческие типы, которые мы обнаруживаем в различных средневековых источниках, хотя и кажутся, порой, внутренне противоречивыми, в действительности не составляют безусловной оппозиции друг другу. Образами-антиподами они видятся только из нашего сегодняшнего дня.

Ссылка: prepod.nspu.ru/mod/resource/view.php?id=17463


URL
Комментарии
2014-09-07 в 10:38 

Sex. Power. Murder. Amen.
Библиография

Источники

Acta nationis germanicae Universitatis Bononiensis. Berlin, 1887.

Gli antichi statuti del commune di Bologna intorno allo Studio. Per A. Gaudenzi //Bulletino dell'instituto storico italiano. Roma, 1888.

Atti della nazione germanica dei legisti nello Studio di Padova. Ed. B. Brugi. Venice, 1912. Vol. I –II.

Boncompagno da Signa. Testi riguardanti la vita degli studenti a Bologna nel sec. XIII. A cura di V. Pini. Bologna, 1968.

Chartularium Studii Bononiensis. Bologna, 1909 − 1939. 13 V.

Chartularium Studii Senensis. A cura di G. Cecchini e G. Prunai. Siena, 1942. Vol. I. (1240 − 1357).

Codice diplomatico dell’Università di Pavia. Raccolto ed ordinato dal R. Maiochi. Vol. I. (1361 − 1400). Pavia, 1905. Vol. II. 1401 − 1440. Pavia, 1913.

De commendatione cleri // University records and life in the Middle Ages / By L. Thorndike. Columbia University, 1944

Denifle H. Die Statuten der Iuristen Universität Padua von Iare 1331. // Archiv für Literatur und Kirchengeschichte des Mittelalters. 1891. Bd. 6.

Le epistole in latino e in volgare di Pietro de’Battieri // Zaccagnini G. La vita dei maestri e dei scolari nello Studio di Bologna. Geneva, 1926

Frati L. Statuti di Bologna dall’anno 1245 all anno 1267. Bologna, 1869 − 1880. Vol. I – III.

Garland G. Morale scolarium. Ed. L. J. Paetow // Memoirs of the University of California. Berkley, 1927. Vol. 4. № 2.

Instituta et privilegia ab ... Senatu Veneto Almae Universitati DD iuristarum Patavini Archigymnamus postremo adiunctus immunitatum fere omnium. Padova, 1645

Proles aegiana. Introduccion. Los colegiales desde 1368 a 1500. Los colegiales desde 1501 a 1600. Ed. A. Pérez Martin // Studia albornotiana. Bologna, 1979. XXI. Vol. I –IV.

Pseudo-Boece. De disciplina scolarium. Ed. O. Weijers. Leiden, 1976

Statuti del commune di Padova dal sec. XII all'anno 1285. A cura di A. Gloria. Padova, 1873.

Statuti dell’Università e dei Collegii dello Studio Bolognese. Ed. C. Malagola. Bologna, 1888

Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. Ed. A. Gerardi. Firenze, 1881

Verde A. F. Lo Studio Fiorentino 1473 − 1503. Ricerche e documenti. Vol. 1. Introduzione. Bibliografia. Ufficiali dello Studio. Rettori. Rotoli. Firenze, 1973. Vol. II. La vita universitaria. Docenti. Dottorati. Firenze, 1973. Vol. III. T. 1 − 2. Studenti. Fanciulli a scuola nel 1480. Pistoia, 1977. Vol. IV. La vita universitaria. T. 1 − 2. Gli Statuti d’anni scolastici. Firenze, 1985

Zaccagnini G. La vita dei maestri e dei scolari nello Studio di Bologna. (Documenti di R. Archivio di Stato di Bologna. Appendice I).Geneva, 1926.

Литература

Андреева О. А. Трактат XIV в. «О похвале клиру» как источник по ранней истории немецких университетов // Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение. Иваново, 1990

Апресян Р. Г. Принцип наслаждения и интимные отношения // Человек. М., 2005. № 5.

Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в средние века., М., 1991

Карпекина Т. В. Регламентация полового поведения в книгах Ветхого и Нового Завета // Путь Востока. Культурная, этническая и религиозная идентичность. VII научная конференция по проблемам философии, религии, культуры Востока. Серия «Symposium». Вып. 33. СПб.:, 2004.

Нехаева С. В. Студенческие коллегии в позднесредневековых итальянских университетах //Возрождение: гуманизм, образование, искусство. Иваново, 1994.

Ревякина Н. В. Гуманистическое воспитание в Италии XIV − XV вв. Иваново, 1993.

Суворов Н. Средневековые университеты. М., 1898.

Aston T. H, Duncan G. D., Evans T. A. The medieval alumni of the university of Cambridge // Past and present. Oxford, 1980. № 86.

Bertoni G. Il Ducento. Storia letteraia d’Italia. Milano, 1964.

Bowen J., Bowen M. Storia dell’ educazione occidentale. Milano, 1979.

Brizzi G. P. I collegi per borsisti e lo Studio Bolognese. Caratteri ed evoluzione di un’istituzione educativo-assistenziale fra XIII e XVIII sec. // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Bologna, 1984. Nuova seria. Vol. IV.

Cipolla C. M. Le aventura della lira. Bologna, 1975.

Frati L. «L’epistola e regimine et modo studendi» di Martino da Fano // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Bologna, 1921. Vol. VI.

Gaudenzi A. Sulla cronologia delle opere dei dettatori bolognese. Da Buoncompagna a Bene di Lucca // Bollettino dell’istituto storico italiano. Roma, 1895. N 14

Gratta R. dei. Aspetti organizzativi e funzionali dello Studio Pisano. // Livorno e Pisa: due città e un territorio nella politica dei Medici. Pisa, 1980.

Haskins Ch. H. L’origine dell’Università // L’origine dell’Università. Ed. G. Arnaldi. Bologna, 1974.

Haskins Ch. H. The early Artes Dictandi in Italy // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958.

Haskins Ch. H. Manuals for students // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958.

Haskins Ch. H. The life of medieval students as illustrated by their letters // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958

Kagan R. L. Universities in Castile // The University in society. Princeton, 1974. Vol. II.

Kibre P. Scholarly privileges in the Middle Ages. Cambridge, 1962.

Maesschalch E. de Scholarship grants and colleges established at the University of Louvain up to 1530. // The universities in the late Middle Ages. Leuven, 1978

Marcocchi M. Il Collegio Borromeo nel quadro della riforma di S. Carlo // IV centenario del Collegio Borromeo di Pavia. Milano, 1961.

Musgrave L. C. Medieval university life // History today. L, 1972. Vol. 22. N. 2.

Pagnin B. Collegi universitari medievali // IV centenario del Collegio Borromeo di Pavia. Milano, 1961.

Pini A. I. «Discere turba volens». Studenti e vita studentesca a Bologna dalle origini dello Studio alla metà del Trecento // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Nuova serie. Vol. VII. A cura di P. Brizzi e A. Pini. Bologna, 1988.

Pratilli G. C. L'Università e il principe. Gli Studi di Siena e di Pisa tra Rinascimento e controriforma. Firenze, 1975.

Raby F. J. A History of Christian-latin poetry from the beginnings to the close of the Middle Ages. Oxford, 1927.

Rashdall H. The universities of the Middle Ages. Oxford, 1936. Vol. I –III.

Rossi G. «Universitas scholarium» e Comune (sec. XII –XIV // Studi e memorie per la storia dell'Università di Bologna. Bologna, 1956. Nuova serie. Vol. I.

Simeoni L. Storia della Università di Bologna. Bologna, 1947. Vol. II.

Spufford P. Money and its use in medieval Europe. Cambridge, 1988

Stelling-Michaud. S. L’Université de Bologne et la pénétration des droits romain et canonique aux XIII et XIV siecle. Geneva, 1960.

Stelling-Michaud. S. La storia delle università nel Medioevo e nel Rinacimento: stato di studi e prospettive di ricerca // L’origine dell’Università. A cura di. G. Arnaldi. Bologna, 1974.

Vecchi G. Indirizzi, programmi, sermoni e ritmi di maestri delle «artes» a Bologna nel sec. XIII // Quadrivium. 1975. Vol. XVI.

URL
2014-09-07 в 10:43 

Sex. Power. Murder. Amen.
Примечания

[1] Haskins Ch. H. The university of Paris in the sermons of the thirteenth century // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958. P. 36 − 71.

[2] Haskins Ch. H. L’origine dell’Università // L’origine dell’Università. Ed. G. Arnaldi. Bologna, 1974. P. 64.

[3] Мартино да Фано был учеником знаменитого болонского правоведа Аццо, в середине XIII в. он преподавал право в Модене и Ареццо. О нем см.: Haskins Ch. H. Manuals for students // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958. P. 75.

[4] Frati L. L’epistola «De regimine et modo studendi» di Martino da Fano // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Bologna, 1921. Vol. VI. P. 21. Сходные мысли обнаруживаем также в трудах болонского преподавателя артистических дисциплин Гвидо Фабы (XIII в.), в записках его коллег и современников (Vecchi G. Indirizzi, programmi, sermoni e ritmi di maestri delle «artes» a Bologna nel sec. XIII // Quadrivium. 1975. Vol. XVI. P. 16; Gaudenzi A. Sulla cronologia delle opere dei dettatori bolognese. Da Buoncompagna a Bene di Lucca // Bollettino dell’istituto storico italiano. Roma, 1895. N 14. P. 118 − 150).

[5] Garland G. Morale scolarium. Ed. L. J. Paetow // Memoirs of the University of California. Berkley, 1927. Vol. 4. № 2. P. 161. О жизни И. Гарланда и его трудах см.: Raby F. J. A History of Christian-latin poetry from the beginnings to the close of the Middle Ages. Oxford, 1927. P. 385 – 389.

[6] Подробную характеристику состояния источниковой базы по истории средневековых студенческих нравов можно найти в работе Ч. Хаскинса «Происхождение университета»: Haskins Ch. H. L’origine … P. 64 – 83. С тех пор ситуация мало изменилась к лучшему.

[7] Наиболее интересные из них –- моралистическая стихотворная поэма парижского профессора XIII в. И. Гарланда «Наставления школярам» (1241 г.), труд неизвестного автора XIII в. «О школьной науке» (Pseudo-Boece. De disciplina scolarium. Ed. O. Weijers. Leiden, 1976. О нем см.: Bowen J., Bowen M. Storia dell’ educazione occidentale. Milano, 1979. Vol. 1. P. 189), сочинение анонимного автора XIV в. «О похвале клиру» (De commendatione cleri // University records and life in the Middle Ages / By L. Thorndike. Columbia University, 1944; Андреева О. А. Трактат XIV в. «О похвале клиру» как источник по ранней истории немецких университетов // Университеты Западной Европы. Средние века. Возрождение. Просвещение. Иваново, 1990) и анонимный трактат XV в. «Предписания и наставления школярам» («Statuta vel precepta scolarium») (Haskins Ch. H. L’origine … P.73 –74). Авторы этих сочинений обнаруживают неплохое знание студенческого быта, их трудно обвинить в предвзятости.

[8] Ревякина Н. В. Гуманистическое воспитание в Италии XIV − XV вв. Иваново, 1993. С. 123.

[9] Там же. С. 144.

[10] Boncompagno da Signa. Testi riguardanti la vita degli studenti a Bologna nel sec. XIII. A cura di V. Pini. Bologna, 1968. P. 25. О Буонкомпаньо см.: Bertoni G. Il Ducento. Storia letteraia d’Italia. Milano, 1964. P. 278 − 281.

[11] Латынь была в университетах универсальным языком общения. Студентам полагалось говорить на латыни не только на занятиях, но и в быту. За соблюдением этого предписания следили особые соглядатаи – lupi, нещадно штрафовавшие нарушителей. Вот почему университетские словари содержат диалоги, рассчитанные практически на все стороны жизни студентов.

[12] Общую характеристику студенческих словарей см.: Haskins Ch. H. Manuals for students. P. 72 − 92. Наибольший интерес из них представляет датируемый 1480 г. словарь-учебник «Роллон из Гейдельберга» (Haskins Ch. H. L’origine … P. 68 – 72).

[13] Самые известные из них – «Ars dictaminis» Бернабо де Мена (XII в.), «Summa dictaminis» (XII в.) Рудольфа Туренского, «Antiqua rhetorica» (1215 г.) Буонкомпаньо да Синья, «Dictamina rhetorica» (1226 г.) Гвидо Фабы, «Summa de dictamine» (1249 г.) Понса де Прованса, «Epistole» (1239 г.) Бене ди Лука, «Epistole» (конец XIII в.) Пьетро Боаттьери и некоторые другие. В содержащихся в этих учебниках формулах писем представлены более 15 университетских центров, в том числе такие крупные как Болонья, Париж, Падуя, Оксфорд, Тулуза, Монпелье, Саламанка (Haskins Ch. H. The early Artes Dictandi in Italy // Haskins Ch. H. Studies in medieval culture. New York, 1958. P. 170 -193; Haskins Ch. H. The life of medieval students as illustrated by their letters // Haskins Ch. H. Studies ... P. 1 − 9; Le epistole in latino e in volgare di Pietro de’Battieri // Zaccagnini G. La vita dei maestri e dei scolari nello Studio di Bologna. Geneva, 1926).

[14] Stelling-Michaud. S. La storia delle università nel Medioevo e nel Rinacimento: stato di studi e prospettive di ricerca // L’origine dell’Università. A cura di. G. Arnaldi. Bologna, 1974. P. 211 – 212.

[15] В основу работы легли, прежде всего, акты и картулярии Болонского университета, собранные комиссией по изучению истории Болонской высшей школы (А. Гауденци, К. Малагола, А. Сорбелли и др.). В результате систематического обследования итальянских городских и монастырских архивов было собрано свыше 6,5 тыс документов, относящихся преимущественно к XIII – XIV столетиям (Chartularium Studii Bononiensis. Bologna, 1909 − 1939. 13 V.). Их дополняют акты и протоколы судебных заседаний трибунала подеста Болоньи (по университетским делам), опубликованные Дж. Дзаканьини (Zaccagnini G. La vita dei maestri e dei scolari nello Studio di Bologna. (Documenti di R. Archivio di Stato di Bologna. Appendice I). Geneva, 1926). Широко привлекались также материалы по истории Флорентийско-Пизанской высшей школы – протоколы и административные книги университета, частная и официаьная переписка, нотариальные акты, собранные итальянским историком А. Верде (Verde A. F. Lo Studio Fiorentino 1473 − 1503. Ricerche e documenti. Vol. 1. Introduzione. Bibliografia. Ufficiali dello Studio. Rettori. Rotoli. Firenze, 1973. Vol. II. La vita universitaria. Docenti. Dottorati. Firenze, 1973. Vol. III. T. 1 − 2. Studenti. Fanciulli a scuola nel 1480. Pistoia, 1977. Vol. IV. La vita universitaria. T. 1 − 2. Gli Statuti d’anni scolastici. Firenze, 1985). Из документальных источников использованы университетские и городские статуты, административные книги наций и студенческих коллегий Болонского Флорентийского, Падуанского, Павийского и некоторых других итальянских университетов (Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. Ed. A. Gerardi. Firenze, 1881; Instituta et privilegia ab ... Senatu Veneto Almae Universitati DD iuristarum Patavini Archigymnamus postremo adiunctus immunitatum fere omnium. Padova, 1645; Statuti dell’Università e dei Collegii dello Studio Bolognese. Ed. C. Malagola. Bologna, 1888; Atti della nazione Germanica dei legisti nello Studio di Padova. Ed. B. Brugi. Venice, 1912. Vol. 1; Codice diplomatico dell’Università di Pavia. Raccolto ed ordinato dal R. Maiochi. Pavia, 1905. Vol. I. (1361 − 1400); Codice diplomatico dell’Università di Pavia. 1401 − 1440. Pavia, 1913. Vol. II. Part. 1).

[16] Statuti dell’Università e Studio Fiorentino ... P. 29; Instituta et privilegia … P. 29 −30

[17] Haskins Ch. H. L’origine … P. 82.

[18] Boncompagno da Signa. Testi … P. 49 – 50.

[19] Ibid.

[20] Суворов Н. Средневековые университеты. М., 1898. С. 104.

[21] Во время этого празднества невеста, её родственники, многие гости (прежде всего, представители городской верхушки) получили от жениха богатые подарки, в том числе, породистых лошадей и ювелирные украшения (Verde A. F. Lo Studio Fiorentino 1473 − 1503. Ricerche e documenti. Vol. III. P. 803 – 805, 836).

[22] Statuti dell’Università e dei Collegii dello Studio Bolognese. P. 8, 49; Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 16; Instituta et privilegia … P. 6, 9-10. В Ингольштадте даже в XVI в. ходатайство герцога баварского об уничтожении обычая безбрачия ректора было оставлено папой без удовлетворения (Суворов Н. Указ. соч. С. 104). Конечно, в позднее средневековье предписания, запрещающие назначать на должность ректора лиц, состоящих в браке, нередко не исполнялись. Так Франциско Массимо получил пост главы Флорентийского университета, уже будучи женатым: как явствует из письма кардинала Анжело да Капраника, он состоял в браке с его племянницей (Verde A. F. Lo Studio Fiorentino 1473 − 1503. Ricerche e documenti. Vol. III. T. 1. P. 216. № 445). Другой ректор того же университета – Николо ди Монтаньяна пытался поправить свое финансовое положение (его терзали многочисленные кредиторы) за счет приданого, для чего, видимо, и подписал в 1492 г. брачный контракт. (Ibid. T. 2. № 1017. P. 710). Якобо Мачьотта, исполнявший должность ректора флорентийского университета в 1486/87 учебном году, заключил брак по доверенности непосредственно в период своего ректорства (Ibid. T. 1. № 617. P. 345).

[23] Требование безбрачия – общее требование уставов студенческих общежитий XVI –XVII столетий. Так, например, в статутах павийской коллегии Борромео от 1587 – 1610 гг. прямо говорится о том, что в число пансионариев, не могут быть приняты (наряду со слугами, незаконнорожденными, детьми еретиков, заподозренными в ереси, неофитами, больными эпилепсией, сифилитиками, прокаженными и некоторыми другими категориями граждан) женатые студенты (Vismara G. Le constituzioni del Collegio da Carlo a Federico Borromeo // IV Centenario del Collegio Borromeo di Pavia. Milano, 1961. P. 87).

[24] Boncompagno da Signa. Testi … P. 49 – 50.

[25] Zaccagnini G. La vita … P. 87 – 89.

[26] Tamassia. N. Odofredo. Studio storico-giuridico // Scritti di storia giuridica. Padova, 1967. Vol. II. P. 416. О записках Одофреда см. также: Haskins Ch. H. L’origine … P. 54.

URL
2014-09-07 в 10:43 

Sex. Power. Murder. Amen.
[27] От любви школяр излечивается только тогда, когда подходит время экзаменационных испытаний. В этот момент выясняется, что его шансы на получение ученой степени неизмеримо малы. Роллон опасается позорного провала: ведь он не трудился прилежно, как его товарищи, и многие профессора питают к нему антипатию. Студент не знает, как оправдаться перед родителями, которые ежемесячно посылали ему необходимые средства, и крайне смущен. Собеседник успокаивает его цитатами из Овидия и советует как можно лучше одарить профессоров, ибо «благоразумное распределение подарков может многое изменить». Роллон пишет домой и просит денег, после чего устраивает для профессоров пышный банкет. Это позволяет ему надеяться на лучший исход экзаменационных испытаний (Haskins Ch. H. Manuals for students. P. 72 − 92; Haskins Ch. H. L’origine ... P. 68).

[28] Calcaterra C. Alma Mater studiorum. L’Università di Bologna nella storia della cultura e della civilità. Bologna, 1948. P. 83.

[29] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 3. P. 41; Pini A. I. «Discere turba volens». Studenti e vita studentesca a Bologna dalle origini dello Studio alla metà del Trecento // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Nuova serie. Vol. VII. A cura di P. Brizzi e A. Pini. Bologna, 1988. P. 123.

[30] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 1. P. 145.

[31] Rossi G. «Universitas scholarium» e Comune (sec. XII –XIV // Studi e memorie per la storia dell'Università di Bologna. Bologna, 1956. Nuova serie. Vol. I. P. 200 – 201.

[32] Stelling-Michaud. S. L’Université de Bologne et la pénétration des droits romain et canonique aux XIII et XIV siecle. Geneva, 1960. P. 86.

[33] Другие проявления умопомешательства, которые демонстрировал Гультьер, были не менее живописными. Студент обежал все школы гражданского и канонического права, приглашая своих сокурсников сразиться с ним в диспуте на тему «Сколько ног − одна или пять − у святой Катерины?» Несколько раз он заходил в здание городского магистрата с двумя большими зажженными свечами, громко пел, восхваляя Господа, и творил крестное знамение.

[34] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. IV. P. 115; Pini A. I. «Discere turba volens» ... P. 124 − 125.

[35] В Болонье, например, проституткам за проживание в границах университетской зоны (у церквей св. Доменика, св. Франциска, св. Марка, собора св. Петра) грозила публичная порка, а домохозяевам, приютившим их – штраф в 50 лир (Frati L. Statuti di Bologna dall’anno 1245 all anno 1267. Bologna, 1869 − 1880. Vol. I. P. 452, 457; vol. III. P. 357).

[36] Vecchi G. Indirizzi, programmi, sermoni e ritmi di maestri delle «artes» a Bologna nel sec. XIII // Quadrivium. 1975. Vol. XVI. P. 22.

[37] Ibid. P. 17.

[38] Pini A. I. «Discere turba volens» … P. 113.

[39] Haskins Ch. H. L’origine ... P. 72.

[40] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. V. P. 16; Zaccagnini G. La vita ... P. 103.

[41] Frati L. Statuti di Bologna ... Vol. I. P. 309 − 310.

[42] О покупательной способности этих денег см.: Spufford P. Money and its use in medieval Europe. Cambridge, 1988. P. 291 −293; Cipolla C. M. Le aventura della lira. Bologna, 1975. P. 47 − 76, 132 − 134.

[43] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. IV P. 56.

[44] Ibid. Vol. IV. P. 87.

[45] Ibid. Vol. V. P. 32.

[46] Один хозяин дома в Болонье прямо запретил своему прокуратору предоставлять комнаты «школярам, евреям и другим бесчестным людям» (Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 1. P. 281). О ссорах по поводу жилья между студентами и горожанами см. также: Ibid. Vol. 1. P. 281.Vol. VIII. P. 148; Codice diplomatico … Vol. I. P. 58, 66.

[47] Gratta dei R. Aspetti organizzativi e funzionali dello Studio Pisano. // Livorno e Pisa: due città e un territorio nella politica dei Medici. Pisa, 1980. P. 490 − 491.

[48] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. II. P. 201.

[49] Во многих университетских городах школярам и преподавателям разрешалось открывать и сдавать в аренду аптеки, винные погреба и пивные. Так в некоторых немецких университетах студенты могли торговать вином без уплаты налогов в период от Пасхи до Пятидесятницы. В Гейдельберге курфюрст для привлечения студентов в университет разрешил всем желающим членам университетской корпорации продавать беспошлинно раз в год (после Пасхи) от одной до двух бочек вина (Суворов Н. Указ. соч. С. 93 − 94).

[50] Verde A. F. Vol. 3. T. 1. P. 459.

[51] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 11. P. 47, 116; Vol. 12. P. 4.

[52] Codice diplomatico ... Vol. II. T. 1. P. 248.

[53] В большинстве итальянских университетов правом ношения оружия пользовались ректора, их домашние и слуги, члены университетской администрации (иногда даже по истечении срока исполнения должностей), а также прокураторы могущественной германской нации (Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 181; Instituta et privilegia … . P. 15. (Stat. XX); Acta nationis germanicae Acta nationis germanicae Universitatis Bononiensis. Berlin, 1887. P. XXVIII; Kibre P. Scholarly privileges in the Middle Ages. Cambridge, 1962. P. 47.). В прошении германской нации легистов Падуанского университета, направленном венецианскому Сенату, читаем: «В германской нации более обычного много прославленных и знатных людей, которым согласно старому и общему обычаю собственное оружие в качестве украшения и знака их достоинства положено …, а также из страха остаться без должной защиты против несправедливостей»( Atti della natione germanica dei legisti Vol. I. P. 238).Согласно статутам Флорентийской высшей школы, её ректор мог носить оружие «независимо от установлений коммуны и даже вопреки таковым» (Rashdall H. The universities of the Middle Ages. Oxford, 1936. Vol. I. P. 177; Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 28). Статуты Падуанского университета разрешали иметь при себе оружие тем студентам, которые боялись за свою жизнь, правда, при этом они должны были предварительно поклясться, что будут использовать его только в целях самозащиты (Kibre P. Scholarly privileges … P. 59). Школяры могли добиться привилегии ношения оружия также и в индивидуальном порядке. Для этого нужно было лишь доказать наличие угрозы жизни. Так в Сиенском и Болонском университетах такие разрешения давались папским легатом в XIV –XV вв. неоднократно, причем не только школярам, но и их слугам (Chartularium Studii Senensis. A cura di G. Cecchini e G. Prunai. Siena, 1942. Vol. I. (1240 − 1357). P. 364, 400; Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 2. P. 209, 227, 229).

[54] Pini A. I. «Discere turba volens» ... P. 119 – 121.

[55] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. III. P. 16.

[56] Ibid. Vol. IV. P. 61; Stelling-Michaud. S. L’Université de Bologne et la pénétration des droits romain et canonique aux XIII et XIV siecle. Geneva, 1960. P. 67.

[57] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. IV. P. 116.

[58] Ibid. Vol. IV. P. 121.

[59] Ibid. Vol. V. P. 31; Pini A. I. «Discere turba volens» ... P. 125.

[60] Ibid. Vol. V. P. 102.

[61] Ibid. Vol. IV. P. 115.

[62] Ibid. Vol. IV. P. 96; Zaccagnini G. La vita ... P. 61.

[63] Pini A. I. «Discere turba volens».... P. 127.

[64] Kibre P. Scholarly privileges …. P. 10, 18 – 26, 59-62, 132 – 137, 220 – 226, 272 – 320, 325, 328; Суворов Н. Указ. соч. С. 85 – 92.

[65] Судопроизводство над школярами и преподавателями чаще всего осуществляли ректорские, муниципальные или епископальные трибуналы. В некоторых студиумах правом юрисдикции в отношении членов университетской корпорации пользовались консерваторы (хранители папских и королевских привилегий), особые королевские судьи, прокураторы наций (по отношению к своим членам) и другие должностные лица. Во многих высших школах ректорские суды разбирали только те дела, которые были связаны с мелкими уголовными преступлениями. Ректора не могли присуждать к смертной казни или членовредительству. Студентов и преподавателей, виновных в тяжких преступлениях, было принято лишать привилегии членства в составе университетской общины и, смотря по их званию, выдавать духовному или светскому суду (Суворов Н. Указ. соч. С. 87, 91).

URL
2014-09-07 в 10:43 

Sex. Power. Murder. Amen.
[66] Так статуты Болонского университета настаивали на исключительной подсудности его членов ректорскому трибуналу, но городские власти боролись против этого (Statuti dell’Università e dei Collegii dello Studio Bolognese. P. 57, 60, 67, 163). По гражданским делам и не тяжелым уголовным преступлениям, наказуемым денежным штрафом, суд ректора признавался бесспорным, если обе тяжущиеся стороны принадлежали к университету или, если ответчик был членом университета, а истец добровольно обращался к ректору. Если же посторонний истец не желал обращаться к ректору, то такие случаи оставались спорными: университет отстаивал юрисдикцию ректора, а город не соглашался её допускать. Чтобы избежать столкновений по вопросу о подсудности, иногда прибегали к переговорам или создавали смешанные третейские суды (Суворов Н. Указ. соч. С. 86 – 87; Rashdall H. The universities ... Vol. 1. P. 176 – 182).

[67] Возвращение университета произошло только год спустя, когда коммуна пообещала соорудить в квартале св. Мамоло в знак искупления и примирения капеллу Санта Мария дела Паче, ставшую впоследствии местом захоронения бедных студентов (Chartularium Studii Bononiensis. Vol. IV. P. 61; Pini A. I. «Discere turba volens» … P. 131; Stelling-Michaud S. L'Université de Bologne … P. 67).

[68] Musgrave L. C. Medieval university life // History today. L, 1972. Vol. 22. N. 2. P. 122.

[69] Поскольку очернить пострадавшую не удалось, студентам все же пришлось заплатить отцу девушки материальную компенсацию в размере 50 лир (Verde A. F. Lo Studio Fiorentino 1473 − 1503. Ricerche e documenti. Vol. III. T. 2. P. 788).

[70] Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 15. Аналогично в статутах юридического университета Болоньи от 1432 г. читаем: «На должность ректора может быть избран только школяр достойный, серьезный, честный, уравновешенный, готовый действовать во благо всех …, и от этих условий не может быть диспенсации» (Statuti dell’Università e dei Collegii dello Studio Bolognese. P. 49).

[71] О маргинальных формах брачно-сексуальных отношений на средневековом Западе и специфике сексуальных норм в традиционных обществах см.: Бессмертный Ю. Л. Жизнь и смерть в средние века., М., 1991. С. 146 – 157; Карпекина Т. В. Регламентация полового поведения в книгах Ветхого и Нового Завета // Путь Востока. Культурная, этническая и религиозная идентичность. VII научная конференции по проблемам философии, религии, культуры Востока. Серия «Symposium». Вып. 33. СПб.:, 2004. C.89-92; Апресян Р. Г. Принцип наслаждения и интимные отношения // Человек. М., 2005. № 5.

[72] Gli antichi statuti del commune di Bologna intorno allo Studio. Per A. Gaudenzi // Bulletino dell'istito storico italiano. Roma, 1888. N. 6. P. 126 – 137; Statuti del commune di Padova dal sec. XII all'anno 1285. A cura di A. Gloria. Padova, 1873. P. 377 – 379.

[73] Gli antichi statuti … P. 121.

[74] См., например: Rashdall H. The universities …Vol. I. P.192 – 194; Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 97 (Rub. 108); Denifle H. Die Statuten der Iuristen Universität Padua von Iare 1331. // Archiv für Literatur und Kirchengeschichte des Mittelalters. 1891. Bd. 6. S. 497; Instituta et privilegia ... P. 55 –56, 60 –621.

[75] Так, например, в статутах флорентийского университета от 1387 г. на этот счет говорилось: «Никакой школяр пусть не осмелится упражняться в игре в кости с другим школяром или с кем бы то ни было, а также вовлекать в игру своих товарищей». Статуты предписывали ректорам выявлять нарушителей и налагать на них штрафы в размере 5 лир. Отказавшийся заплатить подлежал исключению: он лишался всех университетских привилегий. Штраф в 2 лиры устанавливался также для тех, кто разрешал игру в своем доме. Однако для ректора делалось исключение, на него этот статут не распространялся, поскольку «подобное в обычае Болонского университета». Игра разрешалась также в период Карнавала и на Пасху. Статуты Падуанского университета также были на счет азартных игр очень категоричными. Запрещалось не только играть, но даже хранить у себя игральные кости, причем этот запрет распространялся не только на студентов, но и на преподавателей. Однако не допускались лишь азартные игры, игра, например, в шахматы разрешалась (Statuti dell’Università e Studio Fiorentino. P. 88 (Part. 3. Rub. 85); Rashdall H. The universities … Vol. I. P.193).

[76] Коллегиями (от латинского collegium – товарищество, содружество) первоначально называли общежития для бедных студентов. Они создавались по инициативе частных лиц и церковных учреждений, позже – при посредничестве городских магистратов, королевских или княжеских властей. Студенты–стипендиаты получали в коллегиях все необходимое – жилье, питание, одежду, но должны были подчиняться действующим здесь правилам внутреннего распорядка.

[77] Запрещалось также играть в стенах коллегии в карты и другие азартные игры (за исключением как по праздникам и обязательно в комнате ректора), петь и играть на музыкальных инструментах (кроме как у себя в комнате), рядиться в маски и многое другое (Simeoni L. Storia della Università di Bologna. Bologna, 1947. Vol. II. P. 76 − 77.).

[78] Chartularium Studii Bononiensis. Vol. 2. P. 304 – 306.

[79] Примерами могут служить статуты коллегии Кастильоне и Катоне Сакко в Павии (1429 г и 1458 г.), коллегии Каза ди Сапиендза в Сиене (1408 г.) и др. (Codice diplomatico … Vol. II. Part. 1. P.258; Pagnin B. Collegi universitari medievali // IV centenario del Collegio Borromeo di Pavia. Milano, 1961. P. 240; Pratilli G. C. L'Università e il principe. Gli Studi di Siena e di Pisa tra Rinascimento e controriforma. Firenze, 1975. P. 12 – 13).

[80] В ранний период университетской истории преобладали именно такие коллегии. Однако со временем в студенческие общежития стали принимать не только стипендиатов, но и тех, кто сам оплачивал свое содержание. Например, в английских студенческих общежитиях бесплатное обеспечение получала в конце XV в только пятая часть студентов, в испанских – не более 3%. Появились также многочисленные общежития-пансионы (в северной Европе их чаще всего называли педагогиями или бурсами), где за сравнительно небольшую плату школяры могли получить стол и крышу над головой. Во многих странах (за исключением Италии) такие коллегии уже в XV в. составляли большинство. (Aston T. H, Duncan G. D., Evans T. A. The medieval alumni of the university of Cambridge // Past and present. Oxford, 1980. № 86. P. 12, 18; Kagan R. L. Universities in Castile // The University in society. Princeton, 1974. Vol. II. P. 385).

[81] О том, как упорно стипендиаты держались за свои места, говорят судьбы многих студентов Испаской коллегии в Болонье (Proles aegiana. Introduccion. Los colegiales desde 1368 a 1500. Los colegiales desde 1501 a 1600. Ed. A. Pérez Martin // Studia albornotiana. Bologna, 1979. XXI. Vol. I. P. 345,. 355 − 356, P. 446).

[82] У пансионариев не было такой заинтересованности в сохранении своих мест в коллегии, как у стипендиатов. Даже если к ним применяли наиболее суровое наказание – изгнание, нарушители порядка всегда могли найти себе другую коллегию или перейти в соседний университет (Rashdall H. The universities ... Vol. 3. P. 364).

[83] Rashdall H. The universities … Vol. 3. P. 362.

[84] Maesschalch de E. Scholarship grants and colleges established at the University of Louvain up to 1530. // The universities in the late Middle Ages. Leuven, 1978. P. 490 − 493.

[85] Rashdall H. The universities ... Vol. 3. P. 362, 367 − 371; Maesschalch de E. Scholarship grants ... P. 490.

[86] Rashdall H. The universities ... Vol. 3. P. 362.

[87] Maesschalch de E. Scholarship grants ... P. 493.

[88] Brizzi G. P. I collegi per borsisti e lo Studio Bolognese. Caratteri ed evoluzione di un’istituzione educativo-assistenziale fra XIII e XVIII sec. // Studi e memorie per la storia dell’Università di Bologna. Bologna, 1984. Nuova seria. Vol. IV. P. 23 − 25.

[89] Marcocchi M. Il collegio Borromeo ... P. 49 −54, 59.

[90] В ранний период университетской истории услугами студенческих общежитий пользовались лишь немногие (например, в крупных итальянских университетах в XIV в. – не более 4–5% школяров). В позднее средневековье пребывание студентов в коллегиях превратилось в норму университетской жизни. Статуты Парижского университета уже в середине XV в. предписывали каждому иногороднему студенту, не проживающему в доме родственников, занять место в одной из коллегий. В германских университетах массовый прием школяров в общежития (бурсы) на платный пансион сделался правилом еще задолго до того, как к этому стали принуждать университетские статуты. В Оксфорде и Кембридже к концу XV в. в коллегиях сосредотачивалось до 75–80% учащихся, в то время как в XIV в. – не более трети (Подробнее см.: Нехаева С. В. Студенческие коллегии в позднесредневековых итальянских университетах // Возрождение: гуманизм, образование, искусство. Иваново, 1994. С. 60, 67).

[91] Именно такое содержание вкладывает в понятие «разврат» Буонкомпаньо да Синья, когда называет его в числе других пороков, наиболее часто встречающихся в студенческой среде (Boncompagno da Signa. Testi ... P. 25).

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Unholy Family

главная